В моей крови — царицы и
гетеры
Разбойницы и пленницы
в крови.
Я — внучка Тани, и я —
внучка Веры.
с их лаской и жестокостью внутри.
И тётка я, и тёлочка, и
баба,
Типичная блондинка и
змея,
И лошадь на
заснеженных ухабах,
В упряжке детских санок
— тоже я.
Гляди, мне самый
нежный стих по силе,
Не страшно сердце
обнажить при всех.
Я — тихий плач княжны
Анастасии,
Я — разудалый
пучевский смех,
Я — ящерка в уральских
стологмитах,
Я — всех из винкс,
ранеток, кардашьян,
И я, увы,
растерзана, разбита
И продана по маленьким
частям.
И потому то я теперь
колдунья,
Всёведущая древняя яга,
Сирена, что выманивает
с судна
К утёсистым уносит берегам.
Я — синекожая богиня кали,
Я сотрясаю своим
гневом твердь,
И чтобы дети мои мирно
спали,
Я сокрушить могла бы
даже смерть.
И в крике пламеном на
барикаде,
И чуть живая в языках
огня
И за кулисами
в губной помаде
на каблучках высоких
— тоже я.
(Елизавета Гырдымова) Показать больше
гетеры
Разбойницы и пленницы
в крови.
Я — внучка Тани, и я —
внучка Веры.
с их лаской и жестокостью внутри.
И тётка я, и тёлочка, и
баба,
Типичная блондинка и
змея,
И лошадь на
заснеженных ухабах,
В упряжке детских санок
— тоже я.
Гляди, мне самый
нежный стих по силе,
Не страшно сердце
обнажить при всех.
Я — тихий плач княжны
Анастасии,
Я — разудалый
пучевский смех,
Я — ящерка в уральских
стологмитах,
Я — всех из винкс,
ранеток, кардашьян,
И я, увы,
растерзана, разбита
И продана по маленьким
частям.
И потому то я теперь
колдунья,
Всёведущая древняя яга,
Сирена, что выманивает
с судна
К утёсистым уносит берегам.
Я — синекожая богиня кали,
Я сотрясаю своим
гневом твердь,
И чтобы дети мои мирно
спали,
Я сокрушить могла бы
даже смерть.
И в крике пламеном на
барикаде,
И чуть живая в языках
огня
И за кулисами
в губной помаде
на каблучках высоких
— тоже я.
(Елизавета Гырдымова) Показать больше
