Утренний свет падал на обои цвета просроченной колбасы. На комоде стояла ваза — тяжелая, из мутного фиолетового стекла, купленная на барахолке у полуслепого ветерана. На её дне виднелась едва заметная заводская трещина, похожая на застывшую молнию. Ваза манила Николая. Ему казалось, что если понять её пустоту, можно разгадать канцелярию собственного бытия.

Каждое ведомство внутри него требовало отчётов: кто ты? Николай садился напротив вазы, пытаясь заполнить её внутренний вакуум своим сознанием. Николай то опускал туда пальцы, нащупывая холодное дно, то шептал в горлышко свои подпольные признания в подлости. Он чувствовал себя одновременно и вошью, и чиновником, застрявшим в бесконечном зале ожидания без дверей. Ваза росла, заполняя комнату хтоническим абсурдом. Трещина на стекле тихонько подмигивала в полумраке. Николай знал: этот дефект — главное условие его личного спасения.

В субботу метафизический тупик достиг предела. Николай закричал и схватил сосуд, желая вывернуть его наизнанку, соединить внутреннюю тьму стекла со своей собственной. Но фиолетовая плоть сосуда лопнула в его ладонях с сухим, костяным хрустом.

Осколки вонзились в запястья глубоко, до самой сути. Холод разлился по венам. Кровь потекла густая, черная, похожая на мазут, смешанный с сахаром. Она заливала паркет, пахнущий сырой землей и мертвыми пионерами. Николай упал, глядя, как вместе с красными струями из него вымывается вся чиновничья хмарь, все невысказанные монологи. Смерть была сладкой: его «я» наконец-то вытекло наружу.